Ишанова А. Обрести силу духа: заметки о прозе Оралхана Бокеева//Простор. — 1993. — №8. — С. 168 — 171

Появление в казахской литературе в 60-е-80-е годы целой плеяды талантливых, самобытных писателей — красноречивое свидетельство обогащения и расцвета культур социалистических наций нашей страны.

 

Каковы тенденции развития сегодняшней казахской прозы? Каков вклад в советскую литературу нескольких поколений писателей республики, идущих вослед классикам казахской литературы? Ответ на эти важные вопросы нельзя дать без вдумчивого и глубокого исследования творчества каждого из современных писателей.

 

Первая книга О. Бокеева вышла в свет на казахском языке в 1970 году, на русском («След молнии») — в 1978. Дебют прозаика оказался удачным, дарование его было замечено, имя запомнилось. На родном языке за небольшой срок им опубликовано уже немало сборников рассказов и повестей. О. Бокеев — лауреат премии Ленинского комсомола Казахстана. В 1981 году издательством «Советский писатель» была издана вторая книга прозаика на русском языке — «Поющие барханы».

 

Творчество О. Бокеева любопытно в связи с исследованием проблемы развития фольклорных традиций в современной со-ветской прозе, в частности вопроса о жанрово-стилевых возможностях притчи в советской прозе 70-80-х годов. В русле жанрово-стилевых исканий «особое место» в казахской литературе принадлежит роману. Романисты продолжают и обогащают традиции реализма. Но наряду с принципом реалистического обобщения и воссоздания жизни, в 70-е годы в казахской прозе, как и во всей советской многонациональной литературе, наметилась тенденция к возрастанию роли условно-метафорических форм типизации и активизации малого жанра — повести.

 

Свидетельством творческой зрелости художника, одним из главных признаков становления таланта является наличие своей темы, проблематики, своего героя, своего художественного мышления автора. Это определившееся своеобразие видения мира и человека и отличает прозу О. Бокеева, в которой проблемы общечеловеческого содержания обращены к нашей современности, национальное диалектически взаимосвязано с социальным и интернациональным. Анализируя эти проблемы, писатель пытается высветить в них новые грани, увиденные им в индивидуальных судьбах, характерах, обстоятельствах.

 

Герои повестей О.Бокеева — наши современники, чаще всего люди труда: чабаны, лесники, обходчики железных дорог, трактористы — жители маленьких полу- станков, далеких аулов, совхозов. Советский человек-труженик представлен писателем во всей полноте и сложности его индивидуальных черт и национального характера, В его творчестве, как и в произведениях многих талантливых казахских литераторов, можно увидеть продолжение ауэзовских традиций мастерского реалистического воссоздания эпохи и человека, а также традиций русской литературы.

 

В концепции личности, выдвигаемой прозаиком, важно изображение связи человека, рожденного социализмом, с глубокой традицией национального бытия народа. Любимый герой О. Бокеева — человек с ярко выраженным национальным характером, своеобразным духовным строем. В то же время, писатель стремится подчеркнуть в характере социальную активность или инертность, корни социального заблуждения (Саркынды из повести «Отзовись, мой жеребенок!») или пробуждение человеческого достоинства, обретение гражданской позиции (Бархан из повести «Поющие барханы»). Автор убежден в том, что сегодня лучшие национальные черты человека советского общества не нивелируются, напротив, они проявляются еще четче, выделяя в каждой личности ее неповторимость. Идеалы советского общества не расходятся с мудрым вековым национальным опытом. На наш взгляд, это подчеркнуто автором в его героях — обходчике Дархане («Поезда проходят мимо», чабане Бархане («Поющие барханы»), в Асане («Человек-Олень»), в стороже зерносклада Баге («Когда уходят Плеяды») — людях старшего поколения, вынесшего на своих плечах все тяготы первых лет строительства социализма в казахской степи и бремя войны. Сохранили в себе эту связь и представители поколений их сыновей и внуков — Актан («Человек-Олень»), Нуржан («Снежная девушка»), Нурлан («Отголосок юных дней»).

 

Повести О. Бокеева интересны еще и тем, что писатель, создавая образы реалистически-конкретные, не избегает символических обобщений. Маленький уголок бескрайней планеты — Алтай — и жизнь земляков писателя — их страдания, радости, потери, обретения — подняты казахским прозаиком на уровень общечеловеческой значимости. И потому, отвергая унифицированные ярлыки — «большой» человек, «незаметный» и т.п., герой его повести «Поющие барханы» приходит к выводу: «…значительность человека зависит от него самого, она есть или ее нет, независимо от того, на каком стуле ты сидишь». Духовно-нравственная проблематика произведений О. Бокеева образует в целом некую единонаправленность творчества художника. Его взгляд обращен к жителям далеких аулов, маленьких полустанков, именно в них он ищет и обнаруживает истоки народного самосознания и нравственности, и негативные стороны характера своих положительных героев — инертность, пассивность, пессимизм. Бокеевский герой-труженик знает, «что жизнь не вознесет» его «высоко над другими и никакой особой благодатью не осенит…»

 

Но эти терпеливые и бунтующие против своей смиренности и несправедливости других люди, «черные от солнца, морщинистые старики, не очень богатые и счастливые», «не ведают устали от жизни». В этом их сила. «Жизнь им мила потому, что совесть их чиста перед народом», и «есть у них своя доля, вложенная в жизненные дела своей эпохи», — эти мысли старого Баги из повести «Когда уходят Плеяды» можно отнести, в сущности, ко всем персонажам О. Бокеева.

 

Вместе с тем, одним из заметных мотивов творчества казахского писателя стала тема одиночества человеческой души. Чаще всего одиночество бокеевского героя предопределено драматизмом жизненных обстоятельств: недугом, поразившим глаза Жанар («Оттепель»), сиротством Киялхана и Кожака («След молнии», «Отголосок юных дней»). В силу этого они особенно остро чувствуют свое одиночество.

 

О. Бокеев как бы создает несколько моделей человеческой судьбы, характеров, где одиночество — главный пульсирующий нерв, основной узел душевной дисгармонии. Первая олицетворяет гипертрофию индивидуалистического сознания, губительные последствия отпадения человека от близких. Так, деспотизм и властолюбивая гордыня послужили причиной не только несчастья дочери, но и собственной драмы столетнего великана Саркынды, некогда могущественного хана, обрекшего себя на одиночество и пустоту души, живущей ирреальными иллюзиями былых «золотых» дней («Отзовись, мой жеребенок»).

 

И если человек-отшельник в повести «Человек-Олень» явился Актану как предостережение о губительности отъединения от людей, как свидетельство неминуемой расплаты за неверный шаг, то старик Конкай из повести «Снежная девушка» — это символически-обобщенное олицетворение самого зла.

 

Второй мотив в прозе О. Бокеева — постепенное преодоление одиночества, постижение истины о противоестественности отъединения от жизни народа. Эта тема и связана с главным бокеевским героем — одиноким мечтателем и тихим бунтарем, чудаковатым на первый взгляд. Потешались в ауле над «легкомысленным», стариком Асаном-сказочником, удивлялись диковатому, вспыльчивому Актану («Человек-Олень»), откровенно считали Киялхана сумасшедшим («След молнии»), до чрезмерности казался аульчанам смирным и покорным добрый Чабан («Олиара»). Чудачества героев становятся для автора важной формой раскрытия «внутреннего человека».

 

Чаще всего герой Бокеева сам отъединяется от людей. Его на это толкает нежелание мириться с проявлением черствости, равнодушия, предательства. Так, уходит в безвестность Чабан, узнав об измене жены («Олиара»), отчуждается от людей Ак-тан, отвергая малодушие аульчан, оставивших родные очаги предков («Человек-Олень»); уходит из аула гордый, преданный людям верблюд Бура, обрекая себя на верную гибель, после того как люди отняли у него ласковую мать и строптивых, смелых братьев («Бура»). Решимость и отвага верблюда в схватке с паровозом как бы утверждают великое бесстрашие и необходимость протеста.

 

Но если уход Буры — гордый протест и отрицание зла, то уединение Кожи обернулось для его дочери бедой («Ардак»).

 

Вдали от людей выросла она беззащитной, не умеющей различать многоцветные блики жизни, когда вдруг серое оборачивается светлым сиянием, а белое и лазурное тускнеет и гаснет, заволакиваясь тоской и печалью… Лишь беда Ардак заставила старого Кожу окончательно усомниться в собственной правоте. Бегство от тревог жизни, попытки укрыться в скорлупе отъединенности — лишь иллюзия защиты от обид и потерь.

 

Нелегко было постичь эту истину и Актану. Его одиночество — его броня и щит, и одновременно тягостная боль. Где кончается гордый порыв-протест против равнодушия и оскудения души и начинается эгоистическое отмежевание от людских забот и горестей, жизнь «в себе» и для себя, самоупоение и самолюбование своей независимостью и страданиями?

 

Двойственную противоречивость дум и переживаний Актана автор передает внутренним монологом, обнажающим борение взаимоисключающих чувств героя, «несовпадение с самим собой». На наш взгляд, в герое подчеркнута непримиримость «природного» и рационального начал. Не случайно у него два имени: данное матерью — Актан и аульчанами — Человек-олень. Благородство и отвага в нем не от разума, а от сердца, горячего и бесстрашного, они-то и помогают ему в труднейших ситуациях. Чем больше испытаний выпадает на долю человека честного и благородного, тем сильнее в нем должна быть непримиримость ко злу, истоки силы — в родство с людьми, к этому выводу подводит нас автор, и оттого так неистов бег Актана к людям.

 

Но не у всех хватает душевных сил противостоять одиночеству. Оно оказалось непосильной ношей для неокрепшей души молодого шофера Кожака, у которого война отняла родителей. Драматично закончилась попытка немецкой девушки Луизы облегчить его страдания, приобщить его к жизни, ее светлым сторонам. Проклятием войне звучит в повести мотив сиротской судьбы Кожака. О, Бокеев заставляет задуматься над вопросом об ответственности людей за жизнь каждого из нас.

 

В повести «Поезда проходят мимо» проблема человеческого отчуждения ставится как проблема личной ответственности человека за свою судьбу и судьбы близких ему людей. О. Бокеев ищет первоистоки еще одной трагедии человеческой жизни, душевной дисгармонии. Главный персонаж этой повести путевой обходчик Дархан постепенно приходит к осознанию собственной вины — собственного малодушия, трусости, бегства от жизни. Когда-то давно, в тяжелые военные годы, он не сумел позволить себе любить и быть любимым откры-то и отказался от любимой женщины и сына. В то же время, Дархан был одним из немногих героев-тружеников, кто в невероятно трудных условиях строил мост через Иртыш, вся его жизнь — это неустанный труд. Когда рухнули подпорки его призрачных самооправданий, связывавшие его с жизнью, луч спасения его душе протянула любовь Багзии, преданной им. Осознание своей вины требует высокой степени одухотворенности, и пробуждает ее в Дархане Багзия своей исповедью-воспоминанием.

 

На наш взгляд, в сюжетной линии Дархан-Багзия все-таки нет точных акцентов в характеристике главного героя: Дархан, даже признав свою вину, наедине вновь рассуждает лишь о себе: был «сам себе врагом», «себе не доверял», то есть, здесь отсутствует полное осознание собственного эгоизма. Способен ли вообще Дархан принять на себя чужую боль?

 

Другая особенность прозы О. Бокеева — в том, что почти всех его героев-чудаков объединяет их особое отношение к природе, близость к ней. Не всегда им удается быть понятыми людьми, и тогда лишь природа способна даровать им гармонию просветлений, несмолкающую мелодию жизни…

 

Природа у Бокеева живая, будь то горы, степь, пустыня. Она дарует человеку жизнь и потому не может быть враждебной ему. При этом природа неравнодушна к высоким деяниям и проступкам человека. «Милая его сердцу степь стала издавать странные звуки, как будто бормочет она во сне; или как младенец причмокивает, тянется к материнской груди. То ли гулкий перестук колес ее’ пугает, то ли’ какие-то неведомые явления происходят в ее чреве…». («Поезда проходят мимо»).

 

Но гармония взаимоотношений человека с природой в чем-то все-таки нарушена — отсюда тревожные нотки в повествовании. В некоторых рассказах О. Бокеев пытается подать природу как бы «изнутри», например, в рассказах «Бура», «Кербугу», где героями повествования являются верблюд и олень. На наш взгляд, трудно согласиться с известным советским литературоведом В. Якименко, считающим, что «…У О. Бокеева, А. Айвазяна и других, тяготеющих к жанру «философской притчи», нравственно-философский тезис словно задается изначально, а все произведение — художественная иллюстрация этого тезиса».

 

Критик почти не приводит доказательств, убеждающих в правильности его выводов. К тому же, на наш взгляд, нельзя сравнивать, скажем, «Оду русскому огороду» Астафьева с повестями О. Бокеева или А. Айвазяна, основываясь лишь на критерии «произрастания общей нравственно-философской идеи из реального во всей исторической конкретности… бытия». Сравниваемые В. Якименко писатели во многом непохожи, а главное — различны их фольклорно-литературные традиции, которые нужно учитывать в первую очередь, рассматривая результаты использования одного и того же литературного жанра, в данном случае такого, как притча.

 

О. Бокеева отличает от других казахских писателей, использующих поэтику притчи, скажем, от такого талантливого писателя, как Абиш Кекильбаев, то, что он притчево-фольклорную метафоризацию и символичность вводит в повествование о современности. А это задача не простая. Если в историческом жанре элементы поэтики мифа и притчи чаще всего органично вплетаются в ткань повествования, не вызывая обычно сомнений в их закономерности в идейно-художественной структуре произведения, то в прозе о проблемах наших дней художественное переосмысление мифологических и притчевых мотивов и образов требует особенно вдумчивого под хода, большей ответственности, такта и мастерства.

 

Рассказы и повести О. Бокеева, такие как «Бура», «Кербугу», «След молнии», «Сказание о матери Айпаре», «Камчигер» позволяют убедиться в правомерности утверждений литературоведов М. Храпченко, Л. Якименко, А. Бочарова о том, что притча в современной советской прозе существует в качестве самостоятельного литературного жанра, однако значительно эволюционизировавшего (без разрушения основных жанроопределяющих признаков), а не только в виде вкраплений-вставок, доминирований притчевых образов, мотивов, сюжетов и т. д.

 

В рассказе «След молнии» элементы поэтики притчи играют существенную сюжетообразующую роль. Внешне фабула рассказа незамысловата, можно сказать, бессобытийна. Главный герой — сугубо бокеевский чудак-мечтатель Киялхан — под впечатлением чудесного сна-озарения безуспешно пытается найти под сгоревшей сосной стрелу молнии-жасын, панацею от всех бед человеческих.

 

Внутренний сюжет рассказа движим постепенно развертывающимся притчево-иносказательным мотивом об извечности устремлений человеческого духа к высотам гармоничной, счастливой жизни.

 

«Сказание о матери Айларе» — это притча, скорее, философская, чем историческая, хотя определенное место отведено в ней историческим событиям. Можно определить жанр произведения и как историко-философскую притчу, но это не столь важно, нам, прежде всего, хотелось бы подчеркнуть философско-психологическую глубину произведения, которой, по мнению рецензента книги «Поющие барханы» С. Аксеновой, нет в обеих притчах О. Бокеева — Камчигер» и «Сказание о матери Айпаре» (Оттенки сущности. «Литературное обозрение», 1982, №11, стр. 54-56). С. Аксенова считает, что «философская и психологическая глубина» «возникают, когда миф по-новому высвечивается остросовременным мышлением». Такой «попыткой освоить новую для себя глубину является повесть «Снежная девушка», — уточняет рецензент».

 

Мы не можем согласиться с подобными характеристиками притчи «Камчигер» и «Сказание о матери Айпаре». Философичность их содержания позволяет говорить об извечности проблем, затронутых автором. Вечные, общечеловеческие вопросы обязательно содержат в себе элементы проблем и нашей современности. Тут еще многое зависит и от читателя, от уровня ассоциативности его восприятия.

 

На наш взгляд, именно в этой повести с притчевой структурой содержания и формы можно выделить традиционное для младописьменных литератур эпическое начало, в отличие от остальных повестей О. Бокеева. В этой повести более отчетливо и сильно звучит тема Родины, народа, не только в плане исторического прошлого, поэтика притчи позволяет автору достигнуть высот общечеловеческого звучания основного мотива. Поэтика притчи придает символическую неоднозначность повествованию, которое воспринимается не столько как рассказ о мудрости и мужестве матери Айпары, а как поэтическое воспевание и прославление Матери-Родины, олицетворяющей саму справедливость, мудрость и силу самой жизни. Мать Айпара — это и сама прекрасная и щедрая природа.

 

Прозаик использует и вставные притчи. Притчи старика Асана («Человек-Олень») проявляют едва ли не самые основные черты характера как самого старика, так и его внимательного слушателя и почитателя — Человека-Оленя: поэтичность, тонкость восприятия окружающей их природы, мира, мечтательность, способность верить в чудо, таинство жизни.

 

С. Аксенова не дает четкого ответа — удалось ли О. Бокееву в «Снежной девушке» достичь «особой психологической и философской глубины», «высвечивая миф остросовременным мышлением». На наш взгляд, все названные притчи гораздо более стройные, цельные, художественно завершенные произведения, нежели те, в которых используются отдельные элементы поэтики притчи. Сотворение цельной современной притчи О. Бокееву удается лучше, чем попытки совместить реалистический и условный планы повествования вместе в одном произведении.

 

На наш взгляд, автору удалось добиться органичности созвучия реалистического изображения трудного испытания, выпавшего на долю трех юношей, заблудившихся в снежной степи, и все-таки доставивших в совхоз необходимый корм для скота, и символико-притчевого плана повествования о снежной девушке.

 

Притча о снежной девушке выполняет в повести важную сюжетообразующую функцию, влияя, в соответствии с этим, на определение идейно-смысловой доминанты произведения. Облик ее оставляет у читателя ощущение неопределенности: то ли было, то ли не было. Образ снежной девушки лишь в сознании конкретного человека обретает реальные, определенные черты. Для бригадира Упрая она — «призрак» недобрый, для Аманжана — земная «девка», для Нуржана же — луч счастья. Снежная девушка — образ емкий, многозначный. Это и «мучительное предчувствие счастья», как считает С. Аксенова, и символ беззащитности добра и красоты, символ всепобеждающей силы добра, его спасительного начала.

 

В прозе О. Бокеева можно выделить и сугубо авторскую систему притчевой символики, которая представляет собой развитие национальных фольклорных традиций: снов-иносказаний в форме притчи, символику цвета, природного и животного мира — ущелье, гора, мост, дорога, олень, верблюд.

 

Творчество О. Бокеева свидетельствует о плодотворности использования притчевой поэтики, которая позволяет автору оставить простор для домысливания и размышления самому читателю. В прозе О. Бокеева, как еще отмечал И. Крамов в монографии «В зеркале рассказа», художественное переосмысление притчевых мотивов, образов освобождает повествование от «излишнего бытописания и этнографизма». Эта тенденция углубления жанрово-стилевых поисков свидетельствует о дальнейшей эволюции, обогащении национальных фольклорных и литературных традиций, расширении средств поэтики литературы социалистического реализма.

Без рубрики